Особенно горячился Москва. Стараясь не сорваться на крик — предмет спора не должен был этого спора слышать — он отчаянно сквернословил и жестикулировал. Среди его невнятного бормотания разобрать можно было только неизбежные блатняцкие клятвы, вроде "б… буду!" и "свободы не видать!" Привлеченные спором, на краю нар по-обезьяньи сгрудились еще несколько блатных. И все пялили глаза на пока еще ничего не замечающего фраера с узлом. Старик — морщинистый, немолодой уголовник — тоже смотрел, но, как и полагается старшему, в спор не вмешивался, хотя Москва и Покойник начали уже хватать друг друга за грудки. — Свистни-ка фрею, Москва! — изрек он наконец, когда дело дошло почти уже до драки. — Только с подходом, гляди… — "Свистни" — значит "позови".

Тот свесился с нар и обратился к "фрею" с необычной для тюрьмы вежливостью, "подходом": — Можно Вас на минуточку, гражданин!

Молодой человек поднял голову и увидел обращенное к нему небритое лицо уголовника, манившего его пальцем. От вежливой улыбки, которую постарался скорчить Москва, его, довольно-таки дегенеративная физиономия сделалась еще более пугающей. Рядом с ней на новичка таращился еще добрый десяток пар глаз на таких же лицах. Фрей в шляпе решил, конечно, что это шайка, которая сейчас начнет его грабить, и испуганно попятился назад.

Москва, держась за столб, свесился с нар еще больше: «У меня к Вам вопросик, гражданин. Вы, случайно, не артист будете?»

Теперь к выражению испуга на лице спрошенного добавилось еще и удивление: «Да, я артист… А что?»

Москва радостно осклабился и, обернувшись к Покойнику, спросил: — Слыхал, фраер?

Тот, однако, не сдавался: — Может фрей косит? — И довольно грубо сам спросил у артиста: — Из какого города будешь?

— Я пел в с-ском оперном театре…

— Точно! — завопил Москва. — Заткнись падло! — вскочив на нарах, он так пнул Покойника ногой, что тот едва с них не слетел. — Все это фарт! Свисти человека сюда, Старик!