А собственно, почему нет? В природе все может быть. Разве есть запрет на непознаваемое, то, что никогда не может быть познано?

К вечеру в доме начинало что-то потрескивать, шуршать. Звуки никак не нарушали непривычную до звона в ушах тишину. Затопив печь, Погосов садился к огню. Время исчезало, переселяясь туда, в живое пламя топки. Горячие отсветы обдавали его лицо, он не помнил, была ли в детстве в их доме печь, но что-то такое было, потому что и это ворочание кочергой и сладкий угарный запашок были знакомы.

Поленья рассыпались, уголь меркнул, оставались маленькие синие язычки огня.

Последние головешки надломились, огонь сам шевелил их, подгребал к себе. Погосову казалось, что он сидит здесь уже годы, состарился, так и не найдя решения, жизнь кончается, больше ничего не будет. Время, которого всегда не хватало, бездумно утекало в небытие. Завороженно он слушал его мерное, ничем не заполненное течение, смотрел, как в синем огне сгорали минуты и часы.

Ночью ему приснился старик армянин в фанерной будке, что стояла на улице, где жил Погосов. На будке висела вывеска: "Исправление" и ниже мелко: "Ботинки, туфли, сапожки". Как-то он принес старику сапоги. Старик оказался занятным, сказал: "Все хотят исправить других, а где образец?" На стене будки было написано: "Исправляю ошибки". Старик почитал рукопись Погосова, сказал, что можно все исправить и решить.

Обойдется дорого. Сколько? Деньги старика не интересовали.

- Чего вы хотите? - спросил Погосов.

- А что у тебя есть? Женщина любимая есть?

Погосов задумался, женщины у него были, но любимой не было. С Надей они развелись, она взяла сына и уехала год назад со своим немцем в Германию. Недавно звонила из Дортмунда, рассказывала, как хорошо живет.

- Ничего у тебя нет, - сказал старик.