Не отрывая взгляда от Лека, я остановился в шаге от него. Наши взгляды встретились. С фотографий в газетах он взирал на мир с полным равнодушием, но сейчас его взгляд был совсем иным. Опухшее, бескровное лицо, пустые бездонные глаза - сейчас Лека был просто жалок, и это меня поразило.

- Я не убивал вашего сына, - сказал я.

Мгновение казалось, что он собирается лишь молча смотреть на меня, но вдруг его губы скривились, и он с трудом проговорил:

- Мой единственный сын... умер... - голос у него был хриплым и срывающимся. - Человек работает... А для чего? Если некому оставить... Продолжить род...

Неожиданная смерть сына Лека меня не очень-то трогала, но перспектива потерять собственную жизнь заставила меня предпринять последнюю попытку:

- Я действительно не убивал его!

Он вздрогнул и медленно опустил свой взгляд мне на грудь.

- Вы говорите... - Интонация его голоса свидетельствовала лишь о том, что он удивлен. - Разве возможно такое? Ведь мертвые не говорят. А вы уже мертвы...

Он повернулся и, взглянув на меня еще раз, нырнул в "кадиллак". Его мускулистый телохранитель последовал за ним и с силой захлопнул за собой дверцу. Глаза его смотрели куда-то в пространство между мной и шофером.

Когда дверца машины захлопнулась, Виктор Рюннон оторвался от крыла. "Кадиллак" рванул с места, и мы с Виктором остались на тротуаре вдвоем.

- А вы что же не поехали с хозяином? - спросил я.

Он повернулся в мою сторону.

- У меня свой автомобиль. К тому же есть дело, которое надо быстро сделать.

- И это дело, видимо, связано со мной?

Для того, чтобы прийти к такому выводу, не надо обладать богатым воображением. Рюннон проворачивал для Лека наиболее важные дела, а сейчас самое важное дело было связано с моей персоной.