Вот и сегодня настроение у Гребенщикова испортилось, хорошо еще только к концу дня, — на пятой печи задерживалась плавка. Вел ее сталевар Степан Пискарев, человек тщедушный, слабенький, не умеющий постоять за себя. К тому же пора бы появиться в цехе Рудаеву. Гребенщиков никогда не уезжал домой, не дождавшись заместителя, — свято придерживался правила: до часу ночи цех без старших руководителей не оставлять.

Поджидая Рудаева, начальник кружил возле Пискарева, кипятился и высказывал все, что о нем думал и даже не думал. Пискарев как мог увиливал от этого назойливого жужжания. То в гляделку посмотрит, как газ в печи горит, то уйдет на другую сторону площадки вроде отрегулировать приборы. Но Гребенщиков всюду настигал его.

Затаив улыбку, следили за этой игрой в кошки-мышки подручные и удивлялись долготерпению сталевара.

В конце концов Пискарев не выдержал, бросил через плечо:

— Эх, Андрей Леонидович, немало я начальников пережил и одно могу сказать: лес до вас шумел и после вас шуметь будет!

Подручные прыснули от смеха и на всякий случай шмыгнули в разные стороны: не ровен час, когда-нибудь припомнит.

— Ух ты! — вроде бы восхищенно произнес Гребенщиков и тут же сразил насмешкой: — Лес-то шуметь будет, но непригоже пню себя с лесом отождествлять. — И пошел к рапортной.

Здесь, в пустой комнате, уставленной скамьями, завешанной диаграммами и плакатами, он застал Рудаева.

— Выкупались? Пообедали? — Гребенщиков выразительно взглянул на большие настенные часы, стрелки которых показывали двадцать две минуты восьмого.

Рудаев хотел отмолчаться, но Гребенщиков пристально смотрел на него — ждал ответа.

— Если бы цех на двадцать две минуты остался без вас или без меня, ничего не произошло бы, поверьте мне, — спокойно сказал Рудаев. — Оставляем же мы его на ночь. Пора приучать людей к самостоятельности.