Негр, все еще не доверявший доносу старухи в отношении Тони, увидев ее выходящей из указанной комнаты, остановился, пораженный и смущенный, в коридоре со своей бандой, которая сопровождала его с факелами и ружьями. Он воскликнул:

– Предательница! Изменница! – и, обернувшись к Бабекан, которая сделала несколько шагов по направлению к двери гостя, спросил ее: – Что чужестранец, убежал?

Бабекан, найдя дверь отворенною, не заглянув в нее, закричала как бешеная:

– Обманщица! Она дала ему возможность бежать! Скорее! Займите все выходы, пока он не успел выскочить на волю!

– Что случилось? – спросила Тони с удивлением, глядя на старика и на окружавших его негров.

– Что случилось? – ответил Гоанго, и с этими словами он схватил ее за грудь и втащил в комнату.

– Вы с ума сошли! – воскликнула Тони, оттолкнув от себя старика, остолбеневшего в изумлении от того, что представилось его взорам. – Вот лежит чужестранец, крепко привязанный мною к кровати; и клянусь небом, это не худшее, что я сделала на своем веку! – Сказав это, она отвернулась от него и села к столу, притворяясь, что плачет. Старик обратился к матери, стоявшей тут же в смущении, и сказал:

– О Бабекан, какими сказками ты меня морочила?

– Слава Богу! – отвечала мать, сконфуженно осматривая веревку, которой был связан чужестранец. – Беглец здесь, хотя я не могу понять, в чем тут дело.

Негр, вложив саблю в ножны, подошел к кровати и спросил чужестранца, кто он, откуда пришел и куда направляется. Но, так как тот, судорожно силясь освободиться от уз, ничего не отвечал и лишь мучительно и горестно восклицал: «О, Тони! О, Тони!» – то заговорила старуха, заявив, что он – швейцарец по имени Густав фон дер Рид и прибыл из форта Дофина с целым семейством европейских собак, скрывающихся в настоящее время в горных порослях близ пруда Чаек.