На это его племянник Густав, вставший с постели и разглядывавший девушку, отвечал, утирая пот, выступивший у него на лбу, что она ночью предательски его связала и выдала негру Гоанго.

– Ах! – воскликнула Тони, протянув к нему с непередаваемым выражением руку. – Я связала тебя, мой драгоценный друг, потому что… – Но она не могла говорить и не могла дотянуться до него рукой и снова в изнеможении упала на колени господина Штремли.

– Почему? – спросил побледневший Густав, опускаясь с нею рядом на колени.

Господин Штремли после продолжительного молчания, прерываемого лишь предсмертным хрипением Тони, от которой напрасно ждали ответа, заговорил:

– Потому что по прибытии Гоанго не было иного способа тебя спасти, несчастный! Потому что она хотела избежать той борьбы, в которую ты бы неминуемо вступил; потому что она хотела выиграть время, до тех пор пока мы, уже спешившие сюда благодаря принятым ею мерам, будем иметь возможность добиться с оружием в руках твоего освобождения.

Густав закрыл лицо руками.

– О! – воскликнул он, не поднимая головы, и ему показалось, что земля проваливается под его ногами. – Неужели то, что вы мне сейчас сказали, – правда? – Он обнял ее стан рукою и глядел ей в лицо с сердцем, раздираемым скорбью.

– Ах! – воскликнула Тони, и то были ее последние слова. – Тебе следовало довериться мне! – И на этом от нее отлетела ее прекрасная душа.

Густав рвал на себе волосы.

– Конечно! – сказал он, в то время как его двоюродные братья старались оторвать его от тела усопшей. – Я должен был тебе доверять, ибо ты была обручена мне клятвою, хотя мы и не обменялись с тобою по этому поводу ни единым словом!

Господин Штремли со стоном спустил лиф, облекавший грудь Тони. Он ободрял слугу, стоявшего около него с несколькими несовершенными хирургическими инструментами, уговаривая его вынуть пулю, которая, как он думал, засела в грудной кости; однако, как мы уже сказали, все старания были напрасны: пуля пронзила ее насквозь, и душа ее уже отлетела к лучшим звездам.