Я укреплялся в мысли помочь ей исчезнуть, чтобы вновь обрести пространство и воздух, которые она у меня похищала.

Но этот первый день в гостинице был не совсем тем, что я ожидал. По мере того как шло время, я все меньше враждебности испытывал к своей жене. Мой взгляд время от времени возвращался к обрыву, как к прибежищу, способному избавить меня от тюрьмы, в которую превратилась моя жизнь, но я не мог не видеть и грациозности Анны, ее глаз, нежности и всего того, что она делала, чтобы понравиться мне. Происходило ли это от того, что мы одни, вокруг сверкающие на солнце лужайки, легкий ветерок? Несколько раз мне случалось даже, как в самом начале нашего брака, воображать некие картины, исполненные чистоты и свежести: Анна появлялась в них то совсем ребенком, то подростком, но неизменно нежно-простодушной, и это меня странным образом брало за душу. Мой взгляд переходил с мелового обрыва на ее прекрасное лицо с тонкими чертами, шею, где билась жилка, узкие плечи… О это хрупкое тело, так быстро проснувшееся под скромным девичьим платьем! В эту минуту она, должно быть, почувствовала, что я разглядываю ее с жадностью, которая была в наших отношениях в начале ее царствования и которая ушла, когда она начала мне приедаться, о чем она так и не догадалась. Но в этот день с каждым часом я все сильнее испытывал на себе воздействие ее желания и с нетерпением ждал мига, когда она произнесет своим детским голоском: «Джон, Джон, пойдем в нашу спальню. А, Джон? Мне хочется, чтобы ты сдержал свое обещание».

Мы несколько раз поднимались в спальню в первой половине дня, там было не прибрано, кровать так и оставалась незастеленной. Когда мы поднялись во второй раз, явилась горничная, и пришлось уговорить ее не прибираться, сославшись на недомогание Анны.