Подойти к бывшему агенту должен был я. Но для этого Мати, которого, естественно, в лицо я не знал, должен был читать книгу Наума Хомского, или Ноама Чомски, как его называют американцы. Знаменитого профессора Хомского я видел и даже был как-то ему представлен. Это случилось лет десять назад на предрождественской вечеринке в Гарвардском университете. Отец Джессики — профессор этого прославленного учебного заведения. Про себя я зову его Какаду: он горбоносый, нахохленный, рассеянный и крикливый. Так вот, мы с Джессикой заехали, чтобы забрать его на машине: Какаду принципиально не водит и даже — что, в сущности, немыслимо для американца — не имеет водительских прав. Элита элитного университета и приглашенные академические знаменитости из других бостонских вузов толклись — день был солнечный и теплый, как в бабье лето, — на лужайке среди кирпичных псевдовикторианских зданий. Небожители были похожи на стайку грачей: на всех фраки, смокинги, на худой конец — черные вечерние костюмы с галстуками строгих тонов. Профессор Хомский был в толстой вязки синем свитере, из-под которого торчал воротничок мягкой серой рубашки, и в отличие от остальных был похож на старого архивариуса. Я был им так очарован, что, вернувшись в Нью-Йорк, купил и прочел три книги бунтаря американской политической мысли.

То, что Мати должен был прийти с книгой моего знаменитого мимолетного бостонского знакомого, — простое совпадение. Но сама идея была очень разумной — в Лесу не дураки сидят. Читателей Хомского не миллионы, это вам не Стивен Кинг, так что вероятность подойти в определенном месте в определенное время к случайному интеллектуалу-нонконформисту, согласитесь, чрезвычайно мала.