— Скажи ему, что «но проблем». Чего он расстраивается…

Когда Барни сообщил доктору Уайтхоллу, что мы покрасим стену, тот, против ожидания, рассердился еще сильнее.

— Нет уж! О нет! — закричал он. — Ни за что! Я не позволю им больше коснуться моего офиса. Достаточно! Вон! С меня достаточно русских! Вон! — И он выгнал нас.

В наказание нас сослали в Гарлем. На следующий же день. Разобраться в какой-то проблеме, которая у них там возникла с защитой от воздействия рентгеновских лучей техника-рентгенолога. Пару месяцев назад «Барни энд Борис» установили в госпитале аппаратуру.

— Все черные, — удрученно изрек Леонид, когда со сто десятой улицы мы свернули на Ленокс-авеню. — Ни одного белого.

Обычное оживление туземной африканской деревни царило на Ленокс-авеню. У каменных хижин стояли аборигены и потягивали из бутылочек любимые алкоголи.

— На то и Гарлем, — комментировал я угрюмо. — Может быть, нужно было мэйкапным кремом рожу намазать? У меня есть в ванной. Одна подружка забыла. Ну не за черных, так за пуэрториканцев сошли бы издалека.

— Ничего, не боись, прорвемся! — подбодрил меня Косогор, очевидно, окрепнув от моей робости. — Вот твой коллега — поэт Худяков — однажды прошел через Гарлем пешком. Ночью! И жив остался. К нему подошел страшнющий тип и говорит: «Какой у тебя, беленький, красивый пиджак!» А Худяк ему отвечает: «Нравится, хочешь пиджак? У нас, у русских, такая традиция, что если другу что нравится, следует подарить ему эту вещь…» И начинает снимать пиджак… Черный застеснялся. «Не надо, говорит, у меня размер другой. Спасибо…»

— Худяков чокнутый, — сказал я уныло. — Что с него взять. Ему жизнь не дорога.

— А и что в эмигрантской жизни хорошего? Скажи мне? — вздохнул Леонид. — Что? Валерка, сукин сын, сегодня отказался со мной по-русски говорить…

Валерке, сыну Леонида, — четырнадцать лет. Валеркина мать, молодая еще женщина, бросила их. Они живут вдвоем. И постоянно конфликтуют.