— М-да, философия у тебя… — Косогор отбросил лом, которым он, пыхтя, пытался перевернуть станину тяжелого рентгеновского ложа. — Вот, еби их мать, делали аппаратуру в пятидесятые годы. С места не сдвинешь! Крепкая, правда, износу ей нет!

Из серого квадрата открытых в природу ворот появился толстый Борис, весьма озабоченный.

— Леонид! И ты, Эдвард, зайдите в офис, пожалуйста!

Леонид вытер руки тряпкой, снял бейсбольную шапочку, убрал маскировочный хвост волос со лба на лысину. Опять надел шапочку. Пересекая барак, мы последовали за Борисом.

— Садитесь! — сказал нам толстяк, уже занявший свое место за столом.

Мы сели. Я сел нормально. Косогор сел шумно и нагло, проелозил, садясь, стулом по полу. Сел так, как, по его мнению, должен садиться пролетарий, эпатируя грязным рабочим комбинезоном и руками в машинном масле презренных бюрократов завкома, профсоюза и дирекцию завода.

— Леонид, по твоей же просьбе мы договорились, что будем платить тебе раз в месяц, ты сказал, что так тебе удобнее. Вчера ты представил нам фактуру, по которой мы должны выплатить тебе мани за четыреста рабочих часов! Эдвард, переведи пожалуйста!

Я перевел. Косогор самодовольно улыбнулся.

— И они мне их выплатят, бляди, до копеечки, я с них не слезу, пока не выплатят… Но ты этого не переводи. Сейчас они начнут меня уговаривать…

— Мы подсчитали, и получается, что, судя по твоей фактуре, ты работал в среднем 96 часов в неделю! Это слишком много, Леонид, ведь в неделе всего 168 часов. — Борис глядел на Леонида очень серьезно.

Барни, сидящий в кресле у окна, напротив, улыбался.

— Леонид, — сказал он, — девяносто шесть часов в неделю — это семь дней по тринадцать часов в день! Даже в девятнадцатом веке никто не работал по тринадцать часов в день. Даже рабы на плантациях!