И не скажет она "нет", старик. Уж будьте уверены. Она добрая девочка, любит своего папу, как мать родную не любят. Если б ее эта сволочь не обработала, она б никогда на такое не пошла. Она меня подождет, а тебе потом будет благодарна, старик, до конца своих дней будет тебе благодарна. Ты ее сразу узнаешь. Хорошенькая такая, волосики светлые, голубые глазки. Выглядит моложе своих лет - совсем ребенок. Да, и она, значит, в длинном зеленом пальто и в зеленой шляпке. А он - не знаю он в чем, но такой хмырь, черные усы, и - слушай, старик, - если он хоть слово вякнет, ты сразу зови полицию. Он моментально слиняет.

Томлину вовсе не хочется с ним спорить. Он говорит:

- Прости, сейчас поздно, на поезд мне уже не поспеть. Машины у меня нет, а место у нас глухое, такси я вряд ли поймаю.

- Нет машины, нет такси - да что ты порешь? Соображаешь ты или нет, что, кроме тебя, никто на свете не может для меня это сделать - спасти бедного ребенка от мук и позора? Господи, Уилли, если ты наплюешь мне в душу, я тогда - все, я просто горло себе перережу. Зачем тогда вообще жить - слава богу, и так хлебнул горя, будь здоров, но я верил в дружбу, думал: "Фу ты ну ты, одни сволочи кругом, но два благородных существа есть среди всей этой швали - Флори да Уилли Томлин". Выходит, я ошибся. А, да ну тебя, чего тут толковать. - И он швыряет трубку.

Томлин откидывается на спинку кресла, думает: "Этого еще не хватало. Какая-то фантастика". Он раскуривает трубку, снова открывает "Таймс" и пробует восстановить прерванное блаженство.

Но оно ушло безвозвратно. Нервы не выдержали. Он ужасно огорчился. Девяносто процентов всей речи Блю можно списать на фиглярство, но на десять-то процентов тот в самом деле удручен. Наверное, он привязан к этой своей дочери, сердце есть ведь и у проходимцев. В ушах его еще стоит крик "зачем тогда вообще жить". Ах, как гадко. Его все больше смущает собственная бесчувственность. Тут ближний в последней крайности, а он не находит ничего лучшего, как попрекнуть его липовым чеком тридцатилетней давности.