— Какие же такие иллюстрации придумали вы к мужику? Чем могли вы его разрисовать?
— Мужика-то? О, батюшки!
Барин вдруг оживился, и глаза его засверкали какою-то совершенно детскою, улыбающеюся радостью.
— Мужика-то не разрисовать?.. Если на то пошло, так я вам скажу, что именно только одного мужика в настоящие дни и можно разрисовывать так, что только мурашки по коже забегают от восхищения… Только одного мужика!
— Какого же? Вот этого самого Марка, Ивана, Кузьму?
— Какого же еще? Разумеется, этого самого… Именно их-то, этих Иванов, Федосеев и можно воображению окружать великолепием… Все, что окружалось, надоело… Теперь великолепней мужика ничего нет на свете…
— Да, если его раскрасить…
— Прибавьте — и потому еще, что его можно раскрасить… На всем другом краска лупится, слезает.
— Право, я бы очень хотел послушать, как вы раскрасите мне какого-нибудь из этих Иванов?..
— Ничего нет легче!.. Позвольте мне припомнить вам один разговор именно по этому же поводу… Тут так раскрасили этого Ивана, что лучше покуда и не требуется… Этот разговор происходил года четыре-пять тому назад, за границей. Я в ту пору шатался там в самом ужасном состоянии духа. Какая-то сильнейшая нравственная оскомина ежеминутно отравляла мое существование. Все, что мне ни припоминалось в моем прошлом, все, что ни видел я перед собою в настоящем, все каждую минуту возбуждало во мне это нестерпимое ощущение оскомины, и я просто не знал что делать.