Неужели оно не дойдет до его землянки? Ему было душно в мире, оскверненном чужеземцами, в мире, где лязгают чужие, металлические голоса, где привычные пейзажи деревни изуродованы танками и опалены огнем, а закаты украшены виселицами. Даже в худшие времена он не ползал, как червь, по земле родной. Он давно привык ходить по ней как хозяин, гордо расправив грудь и раскинув бороду. Он привык любить землю большой хозяйской любовью, творящей и украшающей жизнь. Его сердце рвалось к любимой воле. Он хотел жить законами, установленными всей историей страны и навечно скрепленными кровью многих поколений.

Фашисты задумали угонять из деревни народ. В этот день старик Суворов держал в землянке совет со своей семьей.

— Не пойду я, — говорил он решительно. — Здесь я родился, здесь и помру…

— Бежать надо, бежать! — горячился Александр. — Вот потемнеет — и я уйду!

Вечером он благополучно пробрался в ельник и встретился с нашей разведкой, рассказал, где у немцев стоят танки и орудия.

Прошел еще день. Вечером Василий Сергеевич взял внучонка Женю на руки, сказал:

— Ну, внучек, сказывай бабке, чтоб сбиралась живо. К своим пойдем!

Старый солдат Суворов три года ползал по полям сражений. Ему не привыкать, а старухе тяжело было ползти по межам, канавам и воронкам, в густом бурьяне. Но она ползла да еще тащила за собой внучонка. Семья Суворовых была на ничейной полосе, когда начался бой. Все поле стало вздрагивать от взрывов, всюду заметалось пламя, над травой потянуло дымом и гарью. Но старик Суворов был непреклонен в своем решении. Он полз и полз вперед, подавая команды старухе:

— Ложись крепче! Ползи за мной! Шеньку не потеряй, гляди!

Совсем близко раздался взрыв. Осколками старика ранило в бок, а Женю в щеку. Они заползли в воронку, и тут старик, едва сдерживая стон, погоревал:

— Зря угодило! Вот они — свои, а тут…