Акентьев усмехался. Даром только птички чирикают, это он давно уже понял. А люди вроде Дрюни даром даже собственного дерьма не отдают. Значит, видел какую-то здесь выгоду для себя!

– Ты бы притормозил ненадолго, – сказал он, – мне в кустики нужно сходить.

– Ага! – с подозрением сказал Дрюня. – Я остановлюсь, а ты сбежишь!

– Совсем свихнулся! Куда я побегу?

Они только что проехали знак, сообщавший, что от города уже двадцать километров. Наступали сумерки, за березками и осинами картинно садилось солнце.

– Да я шучу! – сказал Григорьев и притормозил возле поворота. – Пожалуйста, барин, дверцу открыть?

«А в самом деле, – подумал Акентьев, выбираясь на свежий воздух, – здравая мысль пришла Дрюне в голову – я мог бы и сбежать, как Подколесин со свадьбы! Неудобно, конечно, без картуза, но если очень не хочется, то можно». Однако минуту спустя он вернулся в машину, и они покатили дальше под лившуюся из приемника музыку «Землян».

С шоссе Григорьев свернул на узкую асфальтированную дорогу, разрезавшую надвое березовую рощу. Вскоре впереди показались очертания двухэтажного коттеджа под плоской крышей. Ворота дачи были распахнуты настежь, за ними на зеленой траве разместились две черные «Волги» и еще несколько малолитражек. За машинами перед крыльцом был накрыт стол, за которым восседало около десятка мужчин в костюмах и почти столько же дам. Почтенное собрание молча наблюдало за прибытием старого автомобиля, гадая – кто из него сейчас выберется.

– Привет, привет! – здоровался без лишних церемоний Никитин, подходя к новым гостям.

Дрюня представил Акентьева. Переплет пожал мягкую, как вареная колбаса, руку и, признав, что режиссер Акентьев приходится ему отцом, проследовал к столу.

Обещанная вечеринка, с точки зрения недалекого Дрюни, и правда, была всем, о чем только можно мечтать. Или почти всем. А вот Переплет сразу понял, что сбылись самые мрачные его ожидания – достаточно было взглянуть на физиономии собравшихся. Хуже всего было отсутствие молодых лиц. Переплет совсем приуныл, созерцая это сборище старых акул.