Зацвилиховский даже за голову схватился.

— Ради Бога, что вы говорите! Быть того не может.

— Может быть, коли было. Он отрекомендовался полковником князя Заславского и что будто послан великим гетманом в Кудак, к пану Гродзицкому, но я ему и тогда не поверил, потому что не водою ехал, а степью.

— Он хитер, как Улисс! Где вы его встретили?

— Над Омельничком, по правой стороне Днепра. Видно, в Сечь ехал.

— Кудак миновать решил. Теперь intelligo

— Около сорока. Но они поздно приехали. Если б не мои, слуги старосты удавили бы его.

— Подождите минутку. Это очень важно. Слуги старосты, говорите вы?

— Да, именно.

— Откуда же староста мог знать, где искать его, коли тут, в городе, все головы потеряли, не зная, куда он девался?

— Этого я и сам не знаю. Может быть, Хмельницкий и солгал и обыкновенных разбойников выдал за слуг старосты, чтобы ясней выставить на вид понесенную им несправедливость.

— Не может быть! Но все-таки дело странное. А знаете ли вы, что вышел гетманский приказ — схватить и in fundo

Наместник не успел ответить, потому что в эту минуту с огромным шумом в комнату вошел шляхтич. Он громко хлопнул дверью и, оглядевшись кругом, крикнул:

— Челом бью вам, господа!

То был человек лет сорока, низкого роста, с сердитым лицом, с огромными выпученными глазами — человек очень живой, вспыльчивый и склонный к гневу.

— Челом бью вам, господа! — еще громче и резче повторил он, когда его первое приветствие было встречено молчанием.

— И мы! И мы! — раздалось несколько голосов.

То был пан Чаплинский, подстароста Чигиринский, доверенный слуга молодого пана хорунжего Конецпольского.

В Чигирине его не любили, считали великим забиякой, кляузником, человеком вздорным, но плечи пана Чаплинского были широки, так что многие считали за благо не задирать его.