«Не я, черт возьми, испоганил твою страну», — подумал Тео, и ему сразу сделалось совестно, хотя это была истинная правда. Он был лингвистом-исследователем из торонтского Института классических языков, а не каким-то бравым янки из захолустья. К тому же не американцы, а сами иракцы разграбили музей.
— Здесь лежали рукописи Оттоманской империи, — куратор говорил скорбно тихим монотонным голосом. — У нас были свитки эпохи династии Аббасидов. У нас было издание Корана 1787 года с пометками Екатерины Великой.
— Весьма печально, — сказал Тео.
— У нас была глиняная табличка из Урюка, одного из важнейших городов Месопотамии, с еще не расшифрованными руническими письменами.
— Трагично, — сказал Тео. А про себя подумал: «Только не надо мне рассказывать о значении Урюка. Я не вчера родился». И почему, спрашивается, он упрямо говорит по- английски, хотя Тео приветствовал его по телефону на безукоризненном арабском? Этот тип как будто желает подчеркнуть свою униженность в захваченной стране.
— У нас были брачные контракты седьмого века до нашей эры, — продолжал свою литанию куратор, подняв голову, отчего повязка сзади заломилась за воротничок. — Времен Сеннакериба.
— Ужасно, — сказал Тео. У него было нехорошее предчувствие: если не перехватить инициативу, то куратор наверняка напомнит ему о том, что Ирак — это колыбель цивилизации и что он был мирным плавильным котлом знаний и терпимости, еще когда большинство других народов находились в стадии варварского младенчества, бла-бла-бла. Все так, но Тео был не расположен выслушивать это от меланхоличного коротышки с подгузником на голове. — Послушайте, мистер Мухибб. Если это не слишком… э… резко с моей стороны… может, мы сосредоточимся на том, что у вас еще есть? В конце концов, именно поэтому я здесь.