Он похлопал Жемчужину по мощному черному крупу и, едва уклонившись от «дружеского» удара копытом, воскликнул:

— Ну что, Жемчужинка, узнаешь своего Сан-Шагрена?

Однако сейчас не время для любовных игр! Ойля! Душенька… Повежливей!

Кобыла потянулась к нему мордой, не сводя с него бархатных глаз, и словно волна прошла от ее гривы по всему телу, хвост ее радостно захлопал по бокам.

— И ты, Персэн, папаша, мой товарищ… И ты, чудик… Ну-ну, это же неправда, ты не боишься их, мой преданный друг, так ведь?

Он шел по конюшне, продолжая ласково с ними разговаривать. Это были его друзья. Он предпочитал ночевать рядом с ними, а не в доме хозяина, где для него была отведена отдельная комната. Ни плохо, ни хорошо, но все же скорее плохо, он соорудил себе на чердаке солдатскую кровать. По своей закоренелой причуде, для только ему ведомого удовольствия, спал он среди затхлого запаха животных, смягченного лишь отчасти ароматом вороха сухих трав, тюков овса, мешков с зерном. Его, как и Эспри де Катрелиса, одинаково бесили и одиночество, и охотничий двор, но, несмотря на совпадение причин их ярости, манера поведения хозяина и слуги все же была различной. Один подчеркивал свой оптимизм, другому казалось, что он искупает какой-то неизвестный ему самому, но тяжкий грех, один смеялся, другой, кажется, страдал. Но на рассвете, когда они вместе отправлялись в лес, один и тот же необыкновенной силы порыв — непостижимый, страстный, радостный — охватывал их, овладевал ими, наполнял их счастьем.

Успокоив лошадей, Сан-Шагрен осторожно открыл дверь псарни. Черно-огненный дьявол, встав на задние лапы, кинулся на него, но и тут же рухнул, подсеченный ударом кнута. Доезжачий уверенно вошел в центр этой брызжущей слюной и воющей своры собак. Их взгляды, в которых отражался свет фонаря, были устремлены на него.