Он смотрел на дом, на его длинный, белый от извести, но теперь голубеющий от причудливой игры теней фасад. Внезапно уши его поднялись. Дверь время от времени распахивалась, и тогда из её проема вырывался золотистый мягкий свет. На этом фоне обрисовались два силуэта: один женский, в нижней юбке, с крестьянским чепчиком на голове, обутый в деревянные башмаки, другой — мужской, худой и высокий, с заостренной и топорщащейся кверху козлиной бородкой. Вдруг силуэт с бородой отошел от света, но другой продолжал стоять на пороге и кричать. Фонарь пересек двор. Затем двое мужчин пошли вперед, почти касаясь друг друга и разговаривая так тихо, словно это шумел дуб, с которого падала листва, или тополь, согнувшийся под порывом ветра, а женщина, оставшаяся сзади, продолжала свой монолог. Волк узнал их, это были вестники смерти, убийцы волков, хозяева собак и кнутов со свинцовыми шариками на конце. Но самым опасным из двух был тот, более крупный и совсем седой, несмотря на свою неуверенную походку. Волк всем своим существом безошибочно чувствовал, что этот старик обладает железной волей и огромной выносливостью, не говоря уже о богатом опыте, я способен ездить верхом круглые сутки. И он отступил в заросли тростника, опустив нос к их покрытым тиной и гнилью корневищам. Волны облизывали его лапы. Ему захотелось повыть, но он сдержался, чтобы лучше расслышать голоса людей.

— Уверен, он сейчас от нас не далее, чем на ружейный выстрел!

— Убежал, я тебе говорю, и давным-давно!

— Его вой раздавался совсем близко, откуда-то напротив мельницы.

— Скажи еще, с плотины! Ты с ума сошел, Сан-Шагрен?

Господин де Катрелис произнес эти слова, чтобы успокоить или обмануть доезжачего. Его собственный инстинкт, инстинкт ловчего, говорил ему, что никакой ошибки тут нет. Он был убежден, что волк подстерегает их в зарослях тростника и что это — необыкновенное животное. Охота на него будет, вложи в него каждый свою долю азарта, приключением, каких еще не бывало.