Нет! То не дом — возок под крышей обветшалой, Как прежде, хоть дождей немало пролилось, Окрашен в тот же цвет, что щек твоих кораллы, Подкатит тихо он — не скрипнет даже ось. И распахну опять я дверь в альков укромный, Где волосам твоим однажды ночью темной С моими кудрями сплетаться довелось.

Спустя мгновение господин де Катрелис воскликнул:

— О! Любовь!.. Любовь!.. Но…

Он повторил это слово, но любил ли он в действительности, было ли у него время любить, у него, который только 1 января, в день святого Сильвестра, и мог быть свободным? Придавал ли он когда-нибудь значение этому «мог быть», что, согласно религии и законам, раскололо его жизнь? Он, как в тумане, представил себе белокурую, хрупкую женщину, с жемчужной улыбкой, вернее, скорее девушку-подростка, чем женщину, и ее взгляд, излучавший доброту и нежность. Но он быстро прогнал этот образ, трогательная прелесть этого видения не давала ему покоя:

— Ну что, моя Жемчужина, лодырничаем?

И он стеганул лошадь кнутом, и, когда она заржала, он засмеялся, но в его нервном смехе было больше тревоги, чем радости.

* * *

Он остановился перед самым Нантом в трактире для ломовиков, пренебрегая, по своей привычке, многочисленными гостиницами, которыми владели его родственники. Один из его двоюродных братьев распоряжался на пятнадцатой линии и никогда не скрывал своего восхищения охотником. Он устроил бы целый праздник по случаю его появления, собрал бы весь цвет «общества», предоставив почетное место своему необычному гостю, ставшему в Бретани почти легендой, и, конечно, попросил бы рассказать какую-нибудь историю из охотничьей жизни. «Но, — думал господин де Катрелис, — я не какой-нибудь медведь, что показывают на ярмарках. „Сделаешь хорошо, Миша, и ты получишь сахар“. Спасибо, большое спасибо, господа и дамы».