«Этот газетный писака способен вызвать у меня отвращение к бретонцам! — размышлял Эспри де Катрелис. — Если бы я был моложе, а времена не столь лицемерны, я бы тебе показал, какой я „изумительный тип старого Нимврода“, я бы заставил тебя проглотить твой юмор на четыре су. Хватит! С этими их „если бы“, „более или менее“ Париж поместится в бутылке… Ну нет, если кому-то показалось, что я должен был жалеть о своем отъезде, то эта бульварная газетенка освободила меня от всех сожалений. Только вот Жудикаэль… Я был не на высоте, потому что он… Я его разочаровал, а он, в конце концов, не заслужил такой обиды… Однако он достаточно тонкий человек, чтобы понять меня с полуслова, быть может, он заметил нечто, от меня ускользнувшее. Жизнь пастуха дает ему столько времени для размышлений, не то, что мне…»

Так размышлял он, раздеваясь. Вытащив красную пуховую перину, он снял покрывало и расправил простыни, не обращая внимания на их более чем сомнительную чистоту. Он открыл своего Паскаля и пробежал одну или две страницы книги. Вдоль его виска напряженно вздулась вена, похожая на побег плюща без листьев, распластавшийся по стене. Он закрыл книгу. «О! Как бьется сердце! Безмолвие бесконечного пространства? Но что знает он об этом? Какое безмолвие! Его не существует. А я? Я не боюсь ничего, когда смотрю в небо. Я слышу пение. И эту радость дают мне звезды… Жудикаэль мудрее всех философов мира. Пастух не записывает свои мысли, и только в этом вся разница между ними. Все пишущие — гордецы или страдальцы».