В этом обиталище душ, в изгибах фиолетовых кучевых облаков, в центре которых, как в рыцарских доспехах короля, сверкают латы из черненой и дамасской стали, блистало для него одного солнце, посылая на землю мечи своих лучей. Они расходились, падали на зеркала прудов, шифер крыш, серебрили фасады домов, ложились светлыми тропами на поля и луга.

Здесь не было ни одного дерева, которого он не знал бы, ни одного дома, ему совершенно незнакомого, ни одного замка, в котором не жили бы его сородичи или друзья и история которого была бы ему неизвестна. И эти бесчисленные дороги, пересекающие его края, тянущиеся по берегам ручьев и по склонам холмов, ныряющие в лесные массивы, вновь появляющиеся с другой стороны и наконец теряющиеся вдали за горизонтом, хранили следы его ног. Он знал их вдоль и поперек, знал их удобство и коварство в зависимости от погоды, мог даже определить, в каком лесу какая дичь обитает.

Повсюду прошлое обогащает настоящее. Когда в 1825 году его везли в коллеж в Бопро, эта деревушка представляла из себя лишь груду обожженных кирпичей; главная улица, обрамленная рядами коротко подстриженных деревьев, шла среди зарослей ежевики и вызывающе зеленой травы, воронье суетилось в воздухе над поперечной балкой церкви. Повсюду встречались следы великих сражений между крестьянами в сабо и армией Республики. Часто плуг, переворачивая комья земли, вырывал из нее человеческие и лошадиные скелеты, патроны, ржавое оружие. История «войны гигантов» читалась, как в открытой книге. Здесь вот, упорно расстраивая все замыслы гусар, в течение нескольких месяцев Шаретт держал в затруднительном положении генерала Траво, чуть дальше, в рощице Шаботри, шайка бандитов окружила его и взяла в плен. В деревне Люк происходила страшная сцена избиения женщин и детей, и тех, кого пощадили пули и штык, огонь превратил в живые факелы.