Его приняли в замках, но в них не было ни счастливых семей, ни играющих детей, и он почувствовал себя еще более несчастным. Когда становилось совсем невмоготу, он подхватывал ноги в руки и удирал в какое-нибудь уединенное место, известное только ему одному. Часто он забирался в крону дуба, где, наконец, освобождался от душивших его слез. Когда ему было шестнадцать лет, он убежал из коллежа. Пробирался по дорогам, идущим в оврагах, шел ночью, спал, свернувшись клубочком, как белка, в дуплах дубов днем. После поражения де Маттов, смерти руководителей, он забрал штандарт, украшенный геральдическими лилиями и залитый кровью одного из его племянников, и с наступлением ночи, сквозь клубы дыма, поднимающиеся в красных отсветах заката, достиг Бопюи, где в полном одиночестве умирал, всеми покинутый, его дядя. В это же время его сестра Эстер, святое дитя страдания, угасала в своем монастыре кармелиток…

Воспоминания перелистывали книгу его жизни. Со скоростью бегущих рысью лошадей эта книга разворачивалась перед ним вместе с пейзажем. В том вот розовом замке он познакомился с Жанной де Шаблен, пианисткой, знаменитой в то время… Что же она играла? А! Да, сонату «Свет луны» некоего Бетховена, немца. Жанна волнуясь, очень серьезно рассказала об этом Бетховене… Каждый поворот дороги пробуждал новое воспоминание, возвращал его к желанию положить конец этим блужданиям и серьезно обосноваться в Бопюи.

И так происходило всегда, когда он возвращался сюда. Родная земля очищала его сердце, подсказывала верные решения. Вдруг он осознал всю экстравагантность своего поведения. И решил навсегда забыть свое жилище отшельника в Гурнаве, как забывают место ссылки, стать для Жанны, своей жены, чем-то большим, чем муж в отлучке, а для детей — заботливым отцом. Он словно заранее ощутил ту радость, которую он заслужит своим примерным поведением, уже наслаждался тем уважением, которое он вновь обретет в кругу семьи, но одновременно и боялся, что его не полюбят