— Вы бы ещё на ужин утром пришли, — в окно раздаточной высунулось красное и круглое, как дно медного чана, лицо повара. — Две картошки на ложку захотели. И гулять, и ужинать.

— А ты, видно, по три картошки на ложку умудряешься поддеть, вон какой справный, — огрызнулся кто-то из опоздавших и направился к выходу.

Повар покраснел ещё больше, но не стал скандалить, спросил громко:

— Чей командир лейтенант Ерёмин?

— Мой, — отозвался Семён.

— А ты вернись.

— Зачем? — насторожился Семён, ничего доброго не ожидая от краснолицего повара.

— Тебе ужин оставлен. Да не мне говори спасибо, а своему лейтенанту. Пристал он как с ножом к горлу… Вон там, на угловом столике глянь.

— А может, и мне оставили? — к раздатке подскочил случайный товарищ Нартахова по увольнению. — Мне, младшему сержанту Иванилову?

— Больше никому и ничего нет! — Повар с грохотом закрыл окно раздатки.

Иванилов огорчённо развёл руками.

— Может, вместе поедим? — Семён тронул младшего сержанта за плечо.

Котелок с гречневой кашей, политой маслом, был укутан в большую чистую тряпицу и сохранил ещё сытное тепло. Растроганный заботой, Нартахов почувствовал, как у него защипало глаза.

— Моя мать всегда так делала, когда я на вечёрки бегал, — говорил Иванилов с набитым кашей ртом. — Придёшь под утро, а еда ещё тёплая. Твой лейтенант тоже якут?

— Да нет, русский, — удивился вопросу Нартахов.

— Ну тогда вы, значит, земляки?

— Да тоже нет. Хотя он откуда-то из Сибири.

— Настоящий командир. С таким на любое дело можно идти смело, — добавил младший сержант.

Нартахову нравилось, что хвалят его командира.

— А ты знаешь, какой он? Он… он… — Семён торопливо подбирал подходящие слова, но они как-то не шли на память, и он поднял большой палец: — Вот такой он!

Это было, кажется, за день или два до отправки на фронт.