Но Цудечкис не отдал денег, Евзель втолкнул его тогда в Любкину комнату и запер на ключ.

- Вот, - сказал сторож, - ты будешь здесь, а потом приедет Любка с каменоломни и, с божьей помощью, вынимет из тебя душу. Аминь.

- Каторжанин, - ответил солдату Цудечкис и стал осматриваться в новой комнате, - ты ничего не знаешь, каторжанин, кроме своих голубей, а я верю еще в бога, который выведет меня отсюда, как вывел всех евреев - сначала из Египта и потом из пустыни...

Маленький маклер много еще хотел высказать Евзелю, но солдат взял с собою ключ и ушел, громыхая сапогами. Тогда Цудечкис обернулся и увидел у окна сводницу Песю-Миндл, которая читала книжку "Чудеса и сердце Баал-Шема". Она читала хасидскую книжку с золотым обрезом и качала ногой дубовую люльку. В этой люльке лежал Любкин сын, Давидка, и плакал.

- Я вижу хорошие порядки на этом Сахалине, - сказал Цудечкис Песе-Миндл, - вот лежит ребенок и разрывается на части, что это жалко смотреть, и вы, толстая женщина, сидите, как камень в лесу, и не можете дать ему соску...

- Дайте вы ему соску, - ответила Песя-Миндл, не отрываясь от книжки, - если только он возьмет у вас, старого обманщика, эту соску, потому что вот он уже большой, как кацап, и хочет только мамашенькиного молока, а мамашенька его скачет по своим каменоломням, пьет чай с евреями в трактире "Медведь", покупает в гавани контрабанду и думает о своем сыне, как о прошлогоднем снеге...

- Да, - сказал тогда самому себе маленький маклер, - ты у фараона в руках, Цудечкис, - и он отошел к восточной стене, пробормотал всю утреннюю молитву с прибавлениями и взял потом на руки плачущего младенца. Давидка посмотрел на него с недоумением и помахал малиновыми ножками в младенческом поту, а старик стал ходить по комнате и, раскачиваясь, как цадик на молитве, запел нескончаемую песню.