- Какая нахальства, - завизжал он и швырнул вниз ермолку, - какая нахальства набросить на руки чужого ребенка и самой пропасть на три года... Идите, дайте ему цицю...

- Вот я иду к тебе, аферист, - пробормотала Любка и побежала к лестнице. Она вошла в комнату и вынула грудь из запыленой кофты.

Мальчик потянулся к ней, искусал чудовищный ее сосок, но не добыл молока. У матери надулась тогда жила на лбу, и Цудечкис сказал ей, тряся ермолкой:

- Вы все хотите захватить себе, жадная Любка; весь мир тащите вы к себе, как дети тащут скатерть с хлебными крошками; первую пшеницу хотите вы и первый виноград; белые хлебы хотите вы печь на солнечном припеке, а маленькое дите ваше, такое дите, как звездочка, должно захлянуть без молока...

- Какое там молоко, - закричала женщина, отворачиваясь и надавила грудь, - когда сегодня прибыл в гавань "Плутарх" и я сделала пятнадцать верст по жаре?.. А вы, вы запели длинную песню, старый еврей, - отдайте лучше шесть рублей...

Но Цудечкис опять не отдал денег. Он распустил рукав, обнажил руку и сунул Любке в рот худой и грязный свой локоть.

- Давись, арестантка, - сказал он и плюнул в угол.

Любка подержала во рту чужой локоть, потом вынула его, заперла дверь на ключ и пошла во двор. Там уже дожидался ее мистер Троттибэрн, похожий на колонну из рыжего мяса. Мистер Троттибэрн был старшим механиком на "Плутархе". Он привел с собой к Любке двух матросов. Один из матросов был англичанином, другой был малайцем. Все втроем - они втащили во двор контрабанду, привезенную из Порт-Саида. Их ящик был тяжел, они уронили его на землю и из ящика выпали сигары, запутавшиеся в японском шелку. Множество баб сбежалось к ящику и две пришлые цыганки, колеблясь и гремя, стали заходить с боку.

- Прочь, галота! - крикнула им Любка и увела моряков в тень под акацию. Они сели там за стол, Евзель подал им вина, и мистер Троттибэрн развернул свои товары. Он вынул из тюка сигары и тонкие шелка, кокаин и напильники, необандероленный табак из штата Виргиния и черное вино, купленное на острове Хиосе.