Площадок с естественным уклоном вблизи позиции не имелось. Оставалось одно — рыть. Рыть немедленно, не теряя ни минуты, потому что гул танковых моторов приближался неотвратимо.

Связавшись с Кузьмичевым, Фролов приказал ему возглавить работы по рытью аппарелей, а затем сообщил командиру дивизии о принятом решении.

— Действуй, — ответил полковник. — Полчаса мы еще выстоим.

Дожидаясь доклада Кузьмичева о готовности к стрельбе, Фролов с возрастающим нетерпением поглядывал в ту сторону, откуда должны были показаться грузовики со снарядами. Пока их не было. Видимо, что-то тормозило разгрузку, и эта задержка тяжело действовала на нервы, которые и без того были натянуты до предела.

Отгоняя тревожные мысли, Фролов в сотый раз за день прильнул к стереотрубе.

Танки медленно, но верно приближались. Прорубив брешь, они клином углублялись в неё, преодолевая всё ещё неутихающий заградительный огонь, маневрируя и даже останавливаясь в ожидании отставшей пехоты. Как ни медленны были эти эволюции, однако клин неуклонно продвигался вперед.

Фролов четко представлял себе то, что произойдет через несколько минут. “Танки, — рассуждал он, — окажутся в лощине, до которой немногим больше километра. Дадим им пройти ещё метров двести — триста, и тогда — залп всей батареей”.

С огневой позвонил Кузьмичев. Он доложил, что снаряды доставлены, а аппарели отрыты.

— Не отходи от телефона, — сказал Фролов.

Он передал Кузьмичеву новые данные для стрельбы и уже не отрывался от окуляров, дожидаясь, когда танковый клин весь выйдет на лощину.

Прошла минута, другая. Головной танк подошел к середине лощины. Выжидать дальше не имело смысла: залп, направленный в упор, должен был в любом случае уничтожить всю колонну.

Пора!

Чувствуя, как от волнения перехватывает горло, Фролов высоким голосом отдал команду:

— Расчеты — в укрытие, командиры установок — в кабины, водители — моторы! Батарея, залпом огонь!