Фролов ждал, что же предпримут немцы в этой замысловатой ситуации. У них не оставалось времени на раздумье: ритм стрельбы истребительных пушек достиг того напряжения, за которым следовали предел, гибель, и это обязывало танкистов торопиться с выбором решения. По тому, как выросли пыльные шлейфы, волочащиеся за танками, Фролов догадался: немцы увеличили скорость и, значит, решились на прорыв. Он не мог сказать, что подвигло их к этому — трезвый ли расчет, подобный тому, какой только что произвел он сам, или это был авантюрный ход, сделанный в опьянении и горячке боя, но Фролов почти обрадовался, увидев, что танки двинулись к линии окопов.

Его радость объяснялась просто: несмотря ни на какие расчеты, он боялся, что танки уйдут. Могла случиться любая непредвиденная заминка, любой неожиданный оборот, воспользовавшись которым немцы сумели бы выйти сухими из воды.

Теперь же, когда они “сожгли мосты” и в наступательном раже торопились туда, где, как им казалось, опасность была наименьшей, они были обречены. Тут у Фролова не возникало никаких сомнений, ибо на этот счет у него имелась своя “теория”.

Он допускал, что там, за внешней линией окопов, под огнем или нет, немцы ещё могли как-то управлять и распоряжаться своей судьбой; здесь же, внутри огромного кольца, носящего название “оборона”, они, даже защищенные броней, оказывались беспомощными перед лицом иных законов, которых не знали и не представляли, а потому были не в силах сопротивляться им. Прорвавшись, танки могли уничтожить какое-то количество техники и убить определенное число людей, но суть от этого не менялась — в конечном итоге их всё равно ждала гибель.

От этих мыслей Фролова отвлек голос телефониста, который, протягивая трубку, повторял: