Всякая палка имеет два конца. На одном конце - его вина. На другом чужая ненависть. Одно уравновешивало другое. А теперь ненависть куда-то пропала. Вина стала тяжелой, неподъемной, как паровоз.

Однажды Алик взял и позвонил Архитектору. Зачем? Он и сам не знал. Трубку сняла женщина.

- Позовите, пожалуйста... - Алик запнулся. Все называли Архитектора Лодя. Но ведь это не могло быть имя.

- Вам Володю? - подсказала женщина.

Алик сообразил, что Лодя - это сокращенное от Володи.

- Он умер, - сухо сказала женщина. - А кто спрашивает?

Алик не ответил. На другом конце положили трубку. Запи-кали гудки.

Архитектора больше нет. Пистолет можно выбросить, а можно спрятать на даче.

Алик прислушался к себе. Он ожидал, что почувствует облегчение, с души сойдет паровозная тяжесть и можно будет подскочить вверх и зависнуть от легкости. Как в невесомости. Но ничего такого Алик не чувствовал. Стоял пустой, как труба, и по нему гулял ветер.

Я помню, как увидела Алика в первый раз - в метро. И помню, как в последний - у него на даче.

Доработчик вернулся из Италии и привез нам подарки. Я все еще была камнем в его браслете, хотя мы начинали ссориться. Отношения не стоят на месте, они развиваются. А развиваться им было некуда. У меня была семья, у Доработчика семья. Как говорил один знакомый югослав: "Зачем портить комплект?"

Бросить близких - это все равно что дать им ледорубом по темени. Жить будут, но как?.. И как ты сам будешь жить после этого?..

Доработчик вернулся из Италии, и мы поехали к Алику на дачу.

Стояло бабье лето. Мы развели костер и стали сносить в него сухие ветки. Алик задумчиво смотрел на огонь и немножко щурился. Люди любят смотреть на огонь. Это осталось еще с первобытных времен.

Доработчик принес гитару, настроил и стал петь, прохаживаясь по траве. На его голове было надето соломенное сомбреро, и он походил на испанца. Или на цыгана. Что-то живописное.