Поторопились позвать зоотехника, который за Лизкой пристреливал, чтобы снял всю их семью на фоне цветов. Зоотехник ознакомился с письмом и решил, что одной фотокарточки мало. Поскольку Пашка вырастал до восьми лет в советском колхозе, зоотехник решил отразить для него, а также и для его коста-риканских соседей все колхозные новостройки, и колхозное стадо, и яблони, и обрыв к реке, откуда широким простором открываются русские дали.

Зоотехник ушел искать точки для съемок и Лизку с собой увел. Алешка же сочинил письмо своему заграничному брату и, не доверяя себе, побежал показать директору школы — а ну как вкралась ошибка.

Анна затаилась — ушла к корове и сидела возле нее. Быстрая радость ребят показалась ей вроде измены. Случалось, они бросали ее в болезни, убегая по своим хлопотливым делам. Она не обижалась — воротятся. И они возвращались, неся в глазах ребячью вину, и раскаяние, и любовь. Сейчас захлестнула Анну обида непонятно на что, но почувствовала она себя брошенной, одинокой и старой.

Разыскал ее возле коровы Алешка.

— Ну что ж ты? Еще не переоделась.

Анна глянула на него пусто.

— Иди, иди — бегай…

— Солнце уйдет, так и не снимемся.

Анна прижалась к теплому коровьему брюху — у коровы болела нога, и в поле ее не гоняли.

Алешка потоптался на досках, стараясь не обмарать ботинки в навозе. Пробормотал:

— Все могло получиться. Мало ли белых маек.

— Значок-то…

— Мало ли всяких значков.

— Такой был один. На цепочках…

— Мало ли. Может, дал кому поносить. Пацаны всегда просят значок поносить.

Корова ступила на больную ногу, дернула шкурой и замычала.

— Радовалась бы, — с укором сказал Алешка.

Анна не ответила. Не слышала, как Алешка ушел. Вокруг нее была тишина.

Только вздохи коровы.

Только шелест листвы.

Тогда Анна накинула корове на шею веревку и побрела на угор под березу, которой — дай бог памяти — к сорока…