Несет поджаристой.

За занавесками

Мельканье рук...

Голос у барда был паршивый. Можно сказать, его совсем не имелось. И играть он не умел. Просто бил по струнам - и все. Но наш двор, который не имел собственного барда и знал о таких

певцах лишь понаслышке, клюнул и на это неразборчивое клекотание. Вокруг барда образовалась толпа.

Так у нас появился свой бард. Толик, так звали барда (сам он страшно не любил, когда его называли Толиком. "Меня нарекли Анатолем", - поправлял он, напирая на букву "о"), ежедневно являлся к нам и пел от двадцати до двадцати двух. Нам он, конечно, не мешал, но играть в волейбол не имело теперь смысла, потому что Лолита-Маргарита перешла на другую сторону балкона и, как все у нас во дворе, таращила глаза на барда.

Первым не выдержал Гнедой. Он учился в пединституте, и летом у него обычно была практика в пионерских лагерях. Однажды, выйдя во двор, я увидел Гнедого, который только что вернулся с практики. Гнедой сидел на ящике из-под пива с гитарой в руках и пел:

Из окон корочкой

Несет поджаристой...

С подбородка Гнедого свисала плохонькая бороденка, волосы топорщились в разные стороны.

- Ты что? - удивился я. - В барды записался?

За занавесками

Мельканье рук...

продолжал Гнедой, пряча глаза.

Я здорово тогда смеялся. Баркас, когда пришел с работы, тоже очень сильно смеялся. Особенно когда появился Анатоль, уселся по другую сторону кучи ящиков, и началось настоящее соревнование бардов. Но потом я почти не спал ночь, потому что, когда мы расходились по квартирам, с балкона третьего этажа из-за гладиолусов послышалось:

- Эй, барды! А у вас дуэтом лучше получается!

Баркас тоже, наверно, не спал в ту ночь. Наша компания распалась. Гнедой, конечно, поступил нечестно, применив недозволенный прием, и мы перестали с ним здороваться.