- Знаешь, как он стихи шпарил? Всего Блока наизусть знал. Как начнет шпарить, как начнет!.. Я люблю Блока. А ты любишь? Помнишь, как там... сидит, в общем, он в ресторане... заря еще... и фонари. Но, конечно, до Есенина ему далеко. Помнишь: "Что ты смотришь синими брызгами? Али в морду хошь?" Это мои любимые строчки. Слышь, хочешь я тебе свои стихи прочту? Я тут от скуки стихи писать начал. Мне нравятся, а почитать некому, у моих ребят техническое образование, ни черта в поэзии не соображают. Я, правда, в "Литературную газету" послал, но мы все время плывем, так что ответ лишь в Ростове получу, до востребования. Прочитать?

- Давай.

Николай прикрыл глаза и с подвыванием, как и все поэты, начал:

Был апрель. Синели небеса.

Ты в столовой сидела у окна,

У тебя до пят была коса

И ты пила "Вермут" не одна.

Или что-то в этом роде, за точность не ручаюсь. Помню только, что бурные чувства овладели поэтом, когда он встретился с женщиной глазами. Потом он пошел провожать ее, "отшил" двух парней. Потом они взяли в "Гастрономе" бутылку "Вермута", распили за дровяным складом, прямо из горлышка, поцеловались и расстались навсегда, так как поэт утром отплывал на катере за мелом. Кончалось стихотворение так:

Этой повестью долгих, блаженных исканий

Полна моя душная, песенная грудь.

Из этих песен создал я зданье,

А другие песни - спою когда-нибудь.

- Ну как? - спросил Николай.

Я заметил, что он волновался, хотя и старался скрыть это усмешкой.

Я сказал, что обычно говорят в таких случаях в редакциях: стихи еще не совершенны, над ними надо много работать. Однако последние строки неожиданно тронули меня, и я сообщил об этом Николаю. Но мои слова не обрадовали его, а, наоборот, огорчили.

- Я их спер у Блока, - признался он. - Конец никак не получался. У меня и другой стих есть. Как одного кореша замели. Тот получше будет, только я его не помню. Он у меня в тетрадке записан. Я сейчас принесу.