Никогда еще Кира Сергеевна не была так ухожена и обихожена. Она просыпалась каждое утро и спрашивала себя: «За что мне такое счастье?»

И Иннокентию было повеселее. Раньше он сидел один, как кот в пустом доме. А сейчас не один. По комнатам кто-то легко двигался, дышал, стукал и грюкал, а иногда пел. И эти звуки напоминали, что ты жив и живешь. А если вдруг помрешь в одночасье, то тоже не один. Кто-то подбежит и возьмет за руку, и проводит в мир иной. И даже заплачет над тобой. Это совсем другое, чем уйти в одиночестве и леденящем страхе, ступить на лестницу, идущую неведомо куда.

Был сын, но от сына — какое тепло? Своя жизнь. Как будто и не сын, а отдельный человек. Разумом понимаешь и помнишь, что был когда-то сладкий младенец, потом маленький мальчик — светлоглазый ангел. Но тот ангел и сегодняшний дядька — что между ними общего? Ничего.

Однажды к Кире Сергеевне зашла ее соседка — подруга. Они дружили по географическому фактору. Всю жизнь дома рядом.

— Розалия жива-здорова? — спросила Кира Сергеевна.

Розалия — мать подруги, девяностолетняя старуха. В прошлом врач. Кира Сергеевна считала, что старость имеет свои уровни, а именно: старость, дряхлость и несуразность. После девяноста лет начиналась несуразность. Однако Розалия была сухая, вполне подвижная, волосы в пучок, как у балерины.

— У Розалии альцгеймер. Как у Рейгана, — сообщила подруга. — Не помнит, как ее зовут. Кофту на ноги надевает, как рейтузы. Ищу ей человека.

— Обратись в агентство, — посоветовала Кира Сергеевна.

— Обратилась. Они прислали наркоманку.

— Зачем?

— А они сами не знали.

— Ужас, — отреагировала Кира Сергеевна.

— Еще какой ужас, — подтвердила подруга. — Мать полоумная, ничего не соображает. И рядом вторая полоумная. Могли вообще дом поджечь или затопить.

— А сколько стоит такая работа? — спросила Кира Сергеевна.

— Вообще пятьсот. Но я не могу столько платить. Я плачу четыреста.