Они дергали плиту минут десять, но та так и не поддалась им. Немец устало дышал, да и Иван уморился и наконец опустил руки. Тонкий, запорошенный пылью лучик упруго уперся в засыпанный пылью сапог немца.

– Зараза! – сказал Иван, озабоченно посмотрев в потолок. – Силенки маловато.

– Я, я, – тихо отозвался немец. Он также с сожалением оглядел потолок и неожиданно для Ивана произнес: – Мале силы.

Иван повел запыленными бровями, удивленно посмотрел на немца – понимает, черт!

– Что, форштей по-русски?

– Мале, мале, – сказал немец и улыбнулся. – Русска фрау... гражданка мале-мале училь.

– Гляди ты! Вот так фокус!

Иван спустился с кирпичной кучи, устало присел на конец согнутой балки и полез в карман – захотелось курить, «прояснить мозги». Автомат он все же держал меж колен. Немец, словно ожидал этой передышки, также с готовностью сел, где стоял, под самым лучом вверху. Раненую ногу осторожно вытянул перед собой.

– Фокус, фокус... Не знай, что есть такой, – говорил он, кривясь от боли.

– Эге! – впервые улыбнулся Волока. – Это, брат, не сразу и поймешь...

Заскорузлыми пальцами боец развязал расшитый петушками кисет, достал сложенную гармошкой бумагу, оторвал на цигарку, насыпал и разровнял махорку. Потом крутнул раза два тесемкой-завязкой, но остановился, исподлобья взглянул на немца и бросил ему кисет:

– Лови!

Немец, видно, не понял смысла слова, но все же возле самых сапог подхватил кисет.

– О, рус махорка! – сказал он и поочередно одной и второй ноздрей понюхал это незамысловатое солдатское курево. Потом неумело разобрал тесемки и как-то неуклюже свернул цигарку.