— Зачем ты куришь, если тебе это не нравится? — прозвучал сзади тоненький девчоночий голосок.

От облегчения и злости Витёк едва не выругался, но сдержался. Хотел было обернуться и одновременно вскочить на ноги, как делал кто-то из телевизионных героев. Не получилось. В результате оказался на четвереньках, да ещё и проклятое ведро опрокинулось и покатилось по ступенькам вниз.

Стоя на четвереньках и по-собачьи глядя снизу вверх, Витёк окинул взглядом тонкую, светлую даже в полумраке фигурку, стоящую сбоку от чердачной двери.

«Как же я её раньше-то не заметил?!» — удивился он, ожидая, почти слыша уже девчоночий язвительный смех. Но девочка не смеялась. И сразу же молоточками застучали в голове вопросы:

«Кто она такая, ведь у нас в парадной она не живёт? Что делает здесь одна, в девять часов вечера? Пришла с улицы? Но где её пальто или хотя бы куртка? На улице всего плюс три градуса… И что это за странный комбинезон на ней надет? Кто так одевается?»

Любопытство буквально разрывало Витька изнутри, но вместе с тем он понимал, что ни за что на свете не станет расспрашивать странную девочку. Не его это дело, кто она и что здесь забыла. Его дело — быстренько затушить сигарету, подобрать ведро и идти домой, пока мама не хватилась и не позвонила Борьке Антуфьеву, которому он якобы понёс тетрадь…

«Так мы сейчас и сделаем, — уговаривал себя Витёк. — Вот сигарета, вот ведро, и всё — прости-прощай, девочка в голубом комбинезоне…»

— Скажи, пожалуйста, у тебя поесть ничего нет?

Витьку, который уже начал спускаться по второму пролёту, словно поддых кто врезал. В Санкт-Петербурге много нищих, и бомжей, и как бы беженцев, и других всяких. Мама иногда бросала им какие-то монетки, папа — никогда, и Витьку не велел, потому что, по его словам, каждый человек сам строит свою судьбу. Витёк был с папой, в общем-то, согласен и никогда нищих и бомжей не жалел. Но девочка у чердачной двери не имела ко всему этому никакого отношения.