Прежний-то приказчик на первых порах вовсе перетрусился: перед приездом Василья Николаича дворы крестьянские обегал, всем кланялся, - видно, чуяла кошка, чье мясо съела! И мужики надеялись, думали: "Шалишь, брат! Ужо тебя к ответу потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься, жила ты этакой!.." А вместо того вышло - как вам доложить? Сам Господь не разберет, что такое вышло! Позвал его к себе Василий Николаич и говорит, а сам краснеет, и так, знаете, дышит скоро: "Будь справедлив у меня, не притесняй никого, слышишь?" Да с тех пор его к своей особе и не требовал! В собственной вотчине живет, словно чужой. Ну, приказчик и отдохнул; а мужики к Василью Николаичу подступиться не смеют: боятся. И ведь вот опять что удивления достойно: и кланяется им барин, и смотрит приветливо, - а животы у них от страху так и подводит. Что за чудеса такие, батюшка, скажите?.. Или я глуп стал, состарелся, что ли, - не понимаю.

Я отвечал Овсяникову, что, вероятно, господин Любозвонов болен.

- Какое болен! Поперек себя толще, и лицо такое, Бог с ним, окладистое, даром что молод... А впрочем, Господь ведает! (И Овсяников глубоко вздохнул.)

- Ну, в сторону дворян, - начал я, - что вы мне об однодворцах скажете, Лука Петрович?

- Нет, уж вот от этого увольте, - поспешно проговорил он, - право... и сказал бы вам... да что! (Овсяников рукой махнул.) Станемте лучше чай кушать... Мужики, как есть мужики; а впрочем, правду сказать, как же и быть-то нам?

Он замолчал. Подали чай. Татьяна Ильинична встала с своего места и села поближе к нам. В течение вечера она несколько раз без шума выходила я так же тихо возвращалась. В комнате воцарилось молчание. Овсяников важно и медленно выпивал чашку за чашкой.

- Митя был сегодня у нас, - вполголоса заметила Татьяна Ильинична.

Овсяников нахмурился.

- Чего ему надобно?

- Приходил прощенья просить.

Овсяников покачал головою.