И говорит, что в каждом доме живет у него по сыну, что к старшему ездят адмиралы, ко второму - генералы, а к младшему - всё англичане! Вот и поднимется и говорит: "За здравие моего старшего сына, он у меня самый почтительный!" - и заплачет. И беда, коли кто отказываться станет. "Застрелю! - говорит, - и хоронить не позволю!.." А то вскочит и закричит: "Пляши, народ Божий, на свою потеху и мое утешение!" Ну, ты и пляши, хоть умирай, а пляши. Девок своих крепостных вовсе замучил. Бывало, всю ночь как есть, до утра хором поют, и какая выше голосом забирает, той и награда. А станут уставать - голову на руки положит и загорюет: "Ох, сирота я сиротливая! Покидают меня, голубчика!" Конюха тотчас девок и приободрят. Отец-то мой ему и полюбись: что прикажешь делать? Ведь чуть в гроб отца моего не вогнал, и точно вогнал бы, да сам, спасибо, умер: с голубятни в пьяном виде свалился... Так вот какие у нас соседушки бывали!

______________

* "это хорошо" (от франц. c'est bon).

- Как времена-то изменились! - заметил я.

- Да, да, - подтвердил Овсяников. - Ну, и то сказать: в старые-то годы дворяне живали пышнее. Уж нечего и говорить про вельмож: я в Москве на них насмотрелся. Говорят, они и там перевелись теперь.

- Вы были в Москве?

- Был, давно, очень давно. Мне вот теперь семьдесят третий год пошел, а в Москву я ездил на шестнадцатом году.

Овсяников вздохнул.

- Кого ж вы там видали?

- А многих вельмож видел, и всяк их видел; жили открыто, на славу и удивление. Только до покойного графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского не доходил ни один. Алексея-то Григорьевича я видал часто; дядя мой у него дворецким служил. Изволил граф жить у Калужских ворот, на Шаболовке. Вот был вельможа! Такой осанки, такого привета милостивого вообразить невозможно и рассказать нельзя. Рост один чего стоил, сила, взгляд! Пока не знаешь его, не войдешь к нему - боишься точно, робеешь; а войдешь - словно солнышко тебя пригреет, и весь повеселеешь.