Перрон харьковского вокзала. Таня бежит по железнодорожному полотну, перескакивая через шпалы. Он бросился навстречу ей.

— Таня! Едем со мной. Сейчас же. Ну зачем, ну чего нам ждать?

— Вот торопыга! Вот прямо так сейчас и ехать? А может, я и совсем не приеду к тебе, — Таня стояла близко-близко. Ух, какие у нее глаза. Серые, огромные, смеющиеся.

— Таня! Мы же договорились.

— Мало ли что! Знаешь, говорят, сердце девичье переменчиво, — а глаза продолжали смеяться.

— Не шути так. Таня!

— Хорошо, хороша. Конечно, приеду к тебе, — и чуть понизив голос: — Люблю!

— Танька! — Яков схватил девушку за плечи, стал целовать.

— Сумасшедший! Пусти! Люди!

И он сказал то, что говорится в таких случаях:

— Ну и что ж? Пусть смотрят, завидуют.

— Пойдем, Яша, поезд отходит. Да, вот возьми, — она протянула ему сверток. — Это мы с мамой Валюше связали. Счастливый ты! Бориса скоро увидишь! Ты сразу же напиши, как они там, Банниковы. Зое привет передай. И пусть Борис чаще пишет. А то женился, мать и сестру совсем забыл… А ты не забудешь меня? — Тревожно спросила, голос дрогнул. Тогда он чуть не задохнулся от возмущения — ну как она может. Казалось, и часа не прожить ему без мыслей о Тане.

А вот прожил три дня. Война…

* * *

На аэродроме безлюдно. Все бомбардировщики в полете. Техники и оружейники в лесу, в больших зеленых блиндажах. Опять налет фашистских самолетов.

— Проклятые, девятый раз летят, — ворчит Исаев.

— Ни минуты спокойно не поработаешь, — вторит ему оружейник Шеганцуков.

— Тебе хорошо, ты маленький, удерешь. А вот мне что делать? — усмехается Исаев.

В полку он выше всех ростом. Во время вражеских налетов над ним посмеивались:

— Куда бежишь? Пойди встань в чистом поле, подними руки вверх, с воздуха подумают — верба стоит, не тронут.