- Ну, это вы зря, из отвлечённых материй самые практические вещи выходят, назидательно поправил Сандрик. - Возьмите Эйнштейна...

- Не надо Эйнштейна. Чуть что - Эйнштейн, - неожиданно буркнул Анчибадзе. - Оставь, пожалуйста, его в покое. Ты собственной жизнью пользуйся.

Сандрик словно поскользнулся, он не ожидал удара с этой стороны.

- Витя... чудак, Эйнштейна я ж для доходчивости... А себя что ж приводить... Какая у меня жизнь? Если хочешь знать - нет у меня жизни. Я для них знаешь кто? - Он вскочил, наставил палец на Кузьмина. - Карьерист! Человек, который хочет остепениться. Такой-сякой, ищет лёгкой жизни. А вы спросите - почему ты, Зубаткин, хочешь уйти? - И он с чувством ударил себя в грудь. - Да потому что надоело. Никому мои способности в этой конторе не нужны. В прошлом году толкнули мы идею одну по сетям. И что? А ничего! Под сукно. Кабеля, говорит, нет. Талант у нас не нужен. У нас исполнители нужны.

Палец его указывал на некие высшие сферы, которые умотали их проект, задробили, спустили в песок, и в то же время ввинчивался в Кузьмина, который олицетворял перестраховщиков, дуболомов, мамонтов, хранителей этого идиотского порядка, когда, экономя на куске кабеля, выбрасывают миллионы киловатт-часов.

А Кузьмин вспомнил, как управляющий метался, добывая этот кусок, чтобы пустить готовый химкомбинат... "На бумаге легко резвиться! - кричал управляющий. - Идей много, а я сейчас все идеи отдаю за тысячу метров кабеля!.." И Кузьмин понимал его лучше, чем этих грамотеев вроде Сандрика. Они считали управляющего консерватором, Кузьмина это смешило, в сущности, если разобраться, ему, Кузьмину, никогда не приходилось встречать настоящего консерватора.