Но ведь даже свои персонажи горазды выкидывать с автором штуки, самовольничать и устраивать ему сюрпризы — оглянуться не успеешь, как кто-то женится, кто-то погибает, кто-то, вопреки твоему замыслу, остается в живых — даже свои!.. что уж тут говорить о чужих? В мир, созданный не тобой, входишь осторожно и держишься вежливо — как и подобает ГОСТЮ. Не ты возводил этот дом — тебя сюда пригласили… так и нечего переставлять мебель, ломать перегородки, закладывать старые окна и прорезать новые.

Но ведь именно это мне и предстояло сделать — и ведь никто за язык не тянул, сама напросилась!

И где пролегает та грань, когда деликатность становится неспособностью? И другая — та, за которой пребывание в чужом тексте переходит в откровенное хамство? Где черта, отделяющая интерпретацию от отсебятины?

Как ни странно, мне помогли вовсе не писательские навыки — навыка работы в чужих мирах у меня не было — а… актерские, из времен художественной самодеятельности. Актер — не писатель, выдумывать он может только в заданных границах: есть у тебя авторский текст, и никуда ты от него не денешься. И мир не ты придумал, и героя, которого играешь, не ты сочинил — и ты не вправе пересобачивать их, как твоей душеньке угодно. Но вложить в героя всю свою душу ты вправе — более того, обязан. Только тогда он будет жить. Так может быть… может быть, история, которую я так весело взялась продолжить, это… это просто — сцена? Декорации выставлены, эпоха обозначена, роль написана — и я просто-напросто снова выхожу из левой кулисы, чтобы в рамках, установленных не мной, этот мир смог жить еще раз — только теперь уже моим дыханием?