Мальчик поглядел, что принесла сестра. Он поднял с земли мало похожее туловище человечка, величиною вершка в два, слепленное из глины. На земле лежали еще шестеро таких человечков, один был без головы, а двое без ног они у них открошились.

- Они плохие, такие не бывают, - с грустью сказал мальчик.

- Нет, такие тоже бывают, - ответила сестра. - Их танками пораздавило: кого как.

Фильченко пошел далее по своему делу. "И мои две сестренки тоже играют где-нибудь теперь в смерть на Украине, - подумал политрук, и в душе его тронулось привычное горе, старая тоска по погибшему дому отца. - Но, должно быть, они уже не играют больше, они сами мертвые... Нужно отучить от жизни тех, кто научил детей играть в смерть! Я их сам отучу от жизни!"

За насыпью Дуванкойского шоссе четверо моряков рыли могилу для комиссара Поликарпова.

Одинцов перестал работать:

- Комиссар говорил, что мы для него - всё, что мы для него - Родина. И он тоже Родина для нас. Не буду я его в землю закапывать.

Одинцов бросил саперную лопатку и сел в праздности.

- Это неудобно, это совестно, - говорил Одинцову Цибулько. - Надо же спрятать человека, а то его завтра огонь на куски растаскает. Потом мы его обратно выроем - это мы его прячем пока, до победы!.. Неудобно, Даниил!

Но Одинцов не хотел больше работать. Паршин и Цибулько отрыли неглубокое ложе у подножья насыпи и положили там Поликарпова лицом вверх, а зарывать его землей не стали. Они хотели, чтобы он был сейчас с ними и чтобы они могли посмотреть на него в свой трудный час. Мертвую отбитую левую руку моряки поместили вдоль груди комиссара и положили поверх нее, как на оружие, правую руку.

После того Одинцов приказал Паршину и Цибулько спать до рассвета. Красносельский, как выздоравливающий, спал уже сам по себе и всхрапывал во сне, дыша запахом сухих крымских трав. Паршин и Цибулько легли в уютную канаву у подошвы откоса, поросшую мягкой травой, свернувшись там по-детски, и, согревшись собственным телом, сразу уснули.