Будто бобровая хатка, лежала посередине реки крепость Кельтеге. Поросшие мхом стены насквозь пропитались влагой. Покрывало зеленой плесени приклеилось, как паутина, к поржавевшей решетке. Вербы и ветлы буйно разрослись на валах. Шум Дуная проникал сквозь крепостные стены и окованные железом ворота, и даже в мысли и ночной сон. Болтливой и всезнающей, как старуха, была эта река. Она хранила золото гуннов, готские могилы, римские руины, несметные клады и утопленную тайком утварь колдуньи. Неизменная и вечно изменчивая, река обладала всеми чудесами превращений. Лунный свет, что лежал на воде в тихие майские ночи, превращался в серебро при пении русалок. Солнечные лучи, достигавшие самого глубокого дна Дуная в летнее солнцестояние, струились золотом под колокольный звон. Всеведущей, как Бог, была река. Она знала и о проклятье, которое нависло над деревянным мостом в то утро за два дня до Lam-berti. Волны уже поджидали свою жертву.

Когда Людовик Кельгеймский взглянул в то сентябрьское утро на деревянный мост, что соединял остров герцога с Кельгеймом, часы его жизни были уже сочтены. Так писали о дне 15 сентября 1231 года от рождества Христова.

Ежедневно в один и тот же час герцог выезжал в свой город. «Inspectio», – так называл он свою прогулку по улицам. Его сын, несколько рыцарей, толпа слуг и герцогининых собак сопровождали его.

Позднее летнее солнце в то утро приятно манило теплом. Дикие утки, распушив оперенье, копошились на мели, окруженные роем комаров над болотистым берегом. Даже пугливые водяные крысы вышли на берег, и собаки облаяли их.

Когда Людовик подъехал к мосту, то на другой стороне увидел человека. Он стоял там, как будто поджидал герцога, держа левой руке развернутый свиток пергамента. Людовик не любил, когда ему надоедали просьбами во время прогулки по городу, и жители Кельгейма следовали этому правилу. Незнакомец склонил голову. Лица его не было видно. Светлые волосы сверкали на солнце. Он казался очень юным и, несмотря на смиренную позу, – храбрым, почти дерзким.