Я ждала... я ждала вне себя; я вздрагивала от малейшего шороха, охваченная страхом; при каждом потрескивании дров в камине мною овладевало какое-то невыносимое, непередаваемое волнение.
Я ждала час, ждала два и чувствовала, как в сердце моем растет неведомый безумный ужас, такое отчаяние, что я не пожелала бы и самому тяжкому преступнику пережить десять таких минут. Где мой ребенок? Что он делает?
Около полуночи рассыльный принес записку от моего любовника. Я до сих пор помню ее наизусть:
«Вернулся ли ваш сын? Я его не нашел. Я жду внизу. Не хочу входить так поздно».
Я написала карандашом на том же листке:
«Жан не возвращался. Разыщите его».
И я просидела в кресле всю ночь, дожидаясь.
Я сходила с ума. Мне хотелось выть, бегать, кататься по полу. Но я не двигалась, все еще ожидая. Что же будет дальше? Я хотела предугадать, представить себе это. Но, несмотря на все усилия, несмотря на все душевные муки, я ничего не могла разглядеть в будущем.
Теперь я боялась, как бы они не встретились. Как поступят они? Как поступит сын? Страшная тревога, ужасные предположения терзали меня.
Вам ведь понятно это, не правда ли, сударь?
Горничная, ни о чем не осведомленная и ничего не понимавшая, беспрестанно входила ко мне, считая, вероятно, что я лишилась рассудка. Я отсылала ее словом или жестом. Доктор, которого она привела, застал меня в нервном припадке.
Меня уложили. У меня началось воспаление мозга.
Придя в себя после долгой болезни, я увидела у своей постели моего... любовника... одного. Я закричала: «А сын? Где мой сын?» Он не отвечал. Я прошептала:
— Умер?.. умер?.. Покончил с собою?
Он ответил:
— Нет, нет, клянусь вам! Но нам не удалось его разыскать, несмотря на все мои усилия...
Тогда у меня вырвалось в порыве отчаяния, пожалуй, даже возмущения — ведь бывают такие непостижимые и безрассудные припадки злобы: