Мы тормозим.

Значит, уже тогда видел я этот дом... С мезонином, между прочим. За кустами, за платанами, за лужайкой, он пустует, но так, будто только что, будто как раз съехали дачники. Дом, в котором вырос мальчик Лаврентий. Может, именно в этих густых кустах умучил будущий Берия свою первую кошечку. Она ему не давала, царапалась. И он ее убил. Впрочем, это у попа была собака. Так он и его убил, попа. Убил за то, что у него съели кусок мяса. Хоть и собака. Но вряд ли он убил попа за то, что тот убил собаку. Скорее за то, что у него она была. Еще больше за то, что он любил...

- Он ее любил...

- Кого мог любить этот вурдалак!

- Я точно знаю эту историю, - настаивал режиссер. - Я с ней лично знаком. Он увидел ее в бинокль из своего особняка на Садово-Кудринской, она шла из школы, у нее уже тогда были полные ноги, и он ими залюбовался.

- "Худощавая, но с полными ногами..." - Кто это процитировал? Конечно, Даур. - Недавно стала жрицей... - Он шпарит "Письма к римскому другу" наизусть. - Жрицей стала и беседует с богами...

- Кто это написал? - всполошился режиссер.

- Саундс лайк Джозеф, - отметил англичанин.

- А что, может, он и слышал эту историю, - отвечал я на правах личного знакомства с поэтом. - Его всегда такие вещи занимали.

- Да, понта тут не занимать...

- В смысле Евксинского?

Мы возлежали на лужайке возле дома Берии и любовались открывающимся видом: налево вверх убегали горы, направо вниз долина расширялась, подразумевая море...

Шампанское, однако, кончилось, и англичанина развезло.

- Завтра. Завтра будет туморроу. Завтра все будет, - пояснял ему сотрудник. - И обезьяны, и туморроу...

Все-таки ОН был прав насчет пузырьковых: шампанское утомляет. Англичанин крепко спал, но и остальные подремывали. Только за моей спиной мафиози с Дауром вели разговор по-абхазски. Я прислушался: о тех же абузинах. Я прислушался: абхазский есть самый непонятный язык! Это какой-то шорох дракона о скалу.