Но обо всем этом я узнал позже, когда и сам мог смеяться.

8

Море присмирело после дождя, точно его высекли. Лежало виноватое, и странно, — от него веяло теплом. Какие-то теплые были небо и земля. Горы, сиреневые и медные от лесной листвы, тоже стояли, ну, прямо жаркие, как печи.

Вот так осень!

Да и вчерашний дождь был теплый, как из неостывшей кипяченой воды. Я вспомнил его и улыбнулся: проспал до полдня!

На зарядку, Сереженька!

Но хотелось полежать на своем диване.

Пол разрисовала тень от ветки с птицей на кончике. Птица улетела, и тень закачалась, как живая.

Я совсем проснулся и побежал во двор умываться под краном, из которого брали воду и поливали сад. Он торчал у крыльца, как трость, воткнутая в землю, с медным набалдашником и секретом: надо было знать, в какие часы подается вода.

Тут я и увидел, как переменился мир.

Хозяйка выкапывала клубни георгинов из-под стены с окнами. Я не сразу разобрал спросонья, что она делает, и сказал:

— Лето вернулось.

Она распрямилась, поддерживая себя за спину, и ответила:

— Лето кончилось.

Моя хозяйка всегда отвечала наперекор.

— Ай-яй-яй! — сказала она, глядя на меня. — Хорошо, что Иван Анисимович пришел!

— Да, — согласился, я.

Иван Анисимович уже был в больнице, когда я принес лед, и я обрадовался тому, как властно крикнул он Тусе, чтобы она занялась делом… Все обошлось…

— А ее-то муж выгнал? — пристала хозяйка.

— Машу?

— Теперь заберет. Куда он денется?

— Кто?

— Муж-то. Трое детей. Не шуточки.

— Хорошая погода, — сказал я.

— Непромысловая.

Я забыл, что погода тут делится на промысловую и непромысловую. Тихое море, теплынь — плохая погода, никуда не годится, рыба рассыпалась, гуляет, пасется, и рыбаки дома…