На почте служащие — две совсем юные девчушки — и посетители закивали мне, как обычно:

— Здрасте, здрасте.

Но никто из них не назвал меня доктором, и я с облегчением отметил про себя эту новую и добрую примету. Если признаться, я увидел в этом признак уважения. Первый раз здоровались не с каким-то вообще «доктором», а со мной…

Костлявая спина загораживала от меня окошко, за которым в стеклянном отсеке, как морж в аквариуме, восседал начальник почты. Моя хозяйка неприветливо про него говорила:

— Все начальники толстеют, будто лопнуть хотят…

Обладатель костлявой спины тоже пригрозил ему:

— Лопнешь!

— Нет, — хохоча, отозвался он, как из бочки. — Раз не лопнул, значит, еще до нормы не дошел.

— Сегодня же на весы!

— Ладно, Степаныч.

Я обомлел. Вернулся из отпуска наш главный врач — Степаныч. Я заклеил конверт, кинул его в ящик, ничего не прибавив к письму, и скорей выбежал из почты.

Заяц все так же прыгал у мотоцикла.

— Подвезу! — крикнул он мне, и голос его утонул в немыслимом реве загадочного мотора.

Я сел сзади, вцепился в кольцо, и скоро мы обогнали любовь Зайца. Она даже не оглянулась. Для эффекта Заяц прибавил скорости.

— Сногсшибающая девушка, — сказал он мне у больницы.

Я не стал спорить.

— Капитулирует, — сказал он мне.

— Почему ты так говоришь о ней?

— Во-первых, у меня зарплата сто пятьдесят монет, самое маленькое, а она девочка стильная… Вот ты, доктор, а у тебя какая зарплата? — начал объяснять мне Заяц.

Во-вторых я не дождался. Я только услышал, как, дергая ручку, Заяц опять начал заводить мотоцикл.

В больнице мне сказали, что Маша спит. Тут тоже обнаружились перемены. Один старичок-симулянт собрал вещички и был таков. Другой сидел наготове, но не уходил. Стулья вдоль стены заняли приезжие. Ведь Камушкин, как всякий городок, обладал центростремительной силой, по обязанности и по любви он тянул к себе людей с дальних точек: из рыбцеха, куда сдавали улов все близживущие рыбаки, из виноградных долин и с гор.