На единственной скамеечке сидела Маша с Сережкой, завернутым в одеяло, перевязанное Тусиной лентой. Лицо у нее было невеселое, худое, глаза же потемнели и стали еще больше. Когда к ней подошел Демидов, она опустила их. Под ногами ее была подсохшая трава, на которую накололись листья, но, наверно, она ничего не видела. А Демидов рассматривал ее впритык, с откровенным любопытством. И понятно, что она это чувствовала, как все.

— Что вы на меня так смотрите? — спросила она.

Голос у нее был не очень добрый.

— Не разглядел тогда, — обронил баском Демидов.

Маша встала и позвала детей.

— Идемте.

И вот все они пошли по улице. Куда? Скорее всего, куда глаза глядят. Честное слово, первый раз я видел, чтобы действительно так шли. И молчали. Даже дети. От удивления, что ли? Шли в тишине.

— Слушай, Маша, — вдруг простодушно разрядил эту неловкую паузу Демидов. — Раз есть дети, значит, и муж имеется?

— Ушла я.

Она ответила ему горько и просто, с той же простотой, что была и у него в голосе.

— Теперь помириться надо, — поучительно предложил Демидов.

И Маша пожала плечами, ближе прислонив к себе Сережку.

— Один раз такое простишь, сама дрянью сделаешься, — усмехнулась она.

— Ну уж! — фыркнул Демидов.

Если бы я мог описывать, я бы передал, как меняется голос. Ну, вот прямо видно. Голос бывает светлее и темнее. И смущается за своего хозяина.

Тут Маша оглянулась на нас — на него и на меня, потому что я шел сзади, и мы оба остановились и увидели ее усмешку и точки взблеснувшего света в глазах.

За спиной взревела сирена. Где-то у причала.

— Сейнер, — заторопился Демидов. — Лешка и Алешка покажут, где ключ лежит. Рыба откочевала. Я надолго в море ухожу.

— Не надо! — крикнула Маша.

— Я завтра зайду, — сказал я.

Лиля стояла на пороге столовой, уперев руки в бока, и ждала чего-то.