Пелтонен не был суеверен, но все же от воя Тэллу сильно поблекла заманчивая картина золотоносных холмов в Америке, которую он рисовал в своем воображении. Вой уже заранее бередил в сердце тоску по родине, по ее лесам и зимним метелям, заставляя с умилением думать о том, от чего Пелтонен как раз решил уехать.

Но надо было крепиться.

Ведь он уже совсем собрался отправиться по весне в Америку, успел распродать часть имущества, скотину, домашний скарб, кое-что из одежды. Не оставаться же теперь из-за собаки.

А Тэллу не находил себе места и все сновал от избы к дворовым пристройкам, обнюхивал следы, что-то высматривал и выискивал, стараясь наконец-таки докопаться до таинственного и бесплодного существа, так безжалостно нарушившего покой в доме. Тэллу обнюхивал и хозяина, и хозяйку, и их малыша — запахи были вроде бы прежние, знакомые, но к ним примешивалось еще что-то…

И Тэллу снова толкал лапой дверь, усаживался на крыльцо, выгибал спину, вытягивал морду и исторгал в небо протяжную и скорбную жалобу. Воздержаться от нее он не мог, ему так сжимало грудь, что невозможно было дышать. И Тэллу выл, выл ночью и днем, и все мучительней его давило удушье, все печальней становилась его жалоба.

Зима пошла на убыль, солнце стало уже пригревать бок Тэллу, когда он лежал на крыльце. Бывало, в прежние весны солнце приносило с собой радость. Подымется чуть повыше — и для Тэллу начиналась новая жизнь. Раздольные сосновые боры превращались в места веселых игр, и он без устали носился вперегонки со своей тенью. А теперь не веселило даже солнце, лучи его были бессильны растопить ком неизъяснимой тоски, теснившей грудь.

Наступила весна. В доме началось что-то неслыханное и невообразимое.