— Благодарю, вы ответили как раз на то, к чему я имел интерес. Нарисованный вами образ Быстрицкого как две капли воды схож с тем, что сложился у меня. Насколько мне известно, войсковой писарь на Сечи сиречь не токмо наиглавнейший грамотей и делопроизводитель, но заодно и начальник тайной канцелярии. Посему другие писари, чином помельче, також не должны чураться тайных дел. А ведение оных требует надлежащих свойств характера и изворотливости, не всегда приятных для сограждан упомянутых особ… Но мы с вами, господин поручик, русские офицеры, и нам негоже роптать, ни на судьбу, ни на своих начальников и командиров. Служба есть служба.

«Тоже мне русский офицер сыскался, пруссишка фон Рихтен», — готово было сорваться с языка поручика, однако он сдержался. В делах службы Гришин неукоснительно придерживался нескольких правил, одно из коих гласило: начальство, как и всякая прочая напасть, ниспосылается на тебя свыше, а посему противиться ему бессмысленно. Надобно просто досконально изучить нрав начальника и умело играть на его слабых струнах для собственной пользы.

— Я могу быть свободен, господин капитан? — спросил поручик.

— Да, причем не до сегодняшнего полудня, а до отплытия экспедиции. Понимаю, вам нужно время, дабы привести в порядок личные дела и собраться в поход.

Поручик от изумления едва не свалился под лафет пушки. «Ну и глупец ты, фон!.. Дать мне двое суток… для приведения в порядок личных дел и сборов в поход. Все мои личные дела — не опоздать сейчас к сотнику Получубу. А что касаемо сборов в поход… нищему собраться — только подпоясаться». И опять Гришин не сказал вслух того, о чем думал, поскольку другое из его жизненных правил гласило: плати за добро добром. И поручик не нарушил этого правила.