Мало бородатых и вообще взрослых. Шла рабочая молодежь, увлекающаяся, неустойчивая, какой ее знал Василий. С серыми лицами, уже испитыми работой. По их неуверенной походке, по лицам, немного испуганным и немного важным, было видно, что они и боятся, и вместе любовно идут на риск.

Василий, замешавшись в толпу, стоявшую по обоим тротуарам, хмуро смотрел на них.

А они все шли, шли длинной черно-серой лентой, испуганные, неуверенные, будто повинующиеся чьей-то чужой воле. На углу у церкви Дмитрия Солунского они собрались толпой человек в пятьдесят. В шапках, решительно надвинутых на самые уши, с винтовками, торчащими над головами, с серыми холщовыми сумками поверх грязных и рваных пиджаков — они были смешны и неуклюжи в своей воинственной нерешительности.

Они чего-то ждали, из-за угла поглядывая вдоль улицы туда, к губернаторскому дому, где собирались толпы большевиков и откуда неслись раскаты стрельбы.

— Ну, чего остановились? Иди скорей! — крикнул на них солдат, проходивший по улице. — Аль испугались? Нечего здесь стоять…

Рабочие всколыхнулись, смущенно задвигались и пошли за солдатами, но стороной, вдоль стены, нерешительно расталкивая публику, запрудившую тротуар. Василий насмешливо смотрел на них и вдруг… дрогнул: в толпе красногвардейцев шел его приятель Акимка — сын соседки ткачихи Розовой — долговязый мальчуган лет шестнадцати.

В рыжем пальто с полуоторванными карманами, в рваных сапогах, в серой шапке конусом, задорный и румяный, он теперь шел туда. У него на плече была винтовка, у пояса — патронная сумка. Василий оцепенел на мгновенье, не веря себе.

— Аким, ты куда? — резко крикнул он.

Акимка быстро оглянулся, отыскивая в толпе, кто его окликнул, и, найдя Василия, весело закивал головой.

— Туда! — махнул он рукой вдоль улицы. — Наши все идут. Человек сто утром ушло, а сейчас пошли остальные. Ты что же без винтовки?