И все равно я был бы одинок, как одиноки в мире все поэты. Ты вроде здесь, но объясни мне: где ты? Я здесь! кричишь ты, но какой мне прок?

Да будь ты в преисподней, на луне иль даже дальше: скажем, хоть в Париже и то была б неизмеримо ближе.

В уютной кабинетной тишине я с образом твоим наедине вострил бы в сторону бессмертья лыжи.

15.

Голову чуть пониже, чуть безмятежней взгляд!.. Двое в зеркальной нише сами в себя глядят.

Может быть, дело драмой кончится, может - нет. Красного шпона рамой выкадрирован портрет.

Замерли без движенья. Словно в книгу судьбы смотрятся в отраженье. И в напряженьи лбы.

На друга друг похожи, взглядом ведут они по волосам, по коже, словно считают дни:

время, что им осталось. И проступают вдруг беззащитность, усталость, перед судьбой испуг.

Рама слегка побита, лак облетел с углов ломаная орбита встретившихся миров.

Гаснут миры. Огни же долго еще летят. Двое в зеркальной нише сами в себя глядят.

16.

Мы не виделись сорок дней. Я приеду, как на поминки: на поминки-сороковинки предпоследней любви моей.

А последней любви пора, вероятно, тогда настанет, когда жизнь моя перестанет: гроб, и свечи, et cetera...

17.

Будешь ли ты мне рада, если увидишь вдруг, или шепнешь: не надо! в сплеске невольном рук,

или шепнешь: зачем ты? и напружинишь зло раннего кватроченто мраморное чело?

Ветра холодной ванной голову остужу и, как оно ни странно, я тебя не осужу:

право же, пошловато, глупо, в конце концов, требовать, чтоб ждала ты призраков-мертвецов.

Раз уж зарыв в могилу, отгоревав-отвыв, ты отошла к немилым пусть - но зато к живым.

Лазарь, вставший из гроба, вряд ли желанен был (мы догадались оба) тем, кто его любил.

18.

Ну вот: "люблю" сказал и в аэровокзал. Ну вот: сказал "хочу" и глядь - уже лечу.